Рубрика "Экология"
-

Падение в рай.

 

Эх, чего только не бывает на свете! И уж поистине всё удивительное рядом. Пример тому – история Майкла Баффета, пилота, исчезнувшего при загадочных обстоятельствах в 2008 год, а в этом, 2012 году, откуда-то явившегося вновь. Стоя около своей «условной» могилы, устроенной его матерью, Майкл роняет потрясающую фразу о том, что на самом-то деле всё это время он пропадал в Раю..

Надо ли удивляться, что за Майклом с тех пор охотятся самые знаменитые журналисты и телевизионщики, предлагая бешеные гонорары за подробное интервью. Только в ответ они получают лишь сардоническую усмешку этого фантастического путешественника.
         Конечно, куда проще было бы объявить Баффета ненормальным, отправив его туда, где живут наполеоны, гитлеры и прочие авторитетные исторические персонажи, да только в Майкле не заметно и одного процента неадекватности. К тому же, как объяснить странные обстоятельства его возвращения?
         Но давайте по порядку.
         В 2008 году Майкл Баффет работает в составе археологической экспедиции в долине Большой реки.         Экспедиция, ведущая раскопки древней цивилизации, называемая учёными «вечной цивилизацией», настолько щедро финансируется, что даже имеет в своём распоряжении небольшой вертолёт, пилотом которого является Майкл Баффет.
         В один из дней середины июля 2008 года Майкл собирается лететь за грузом. Расстояние до базы лишь чуть больше сотни миль. Его друг Билл Нортон напрашивается в помощники, но Майкл, похлопав друга по плечу, шутливо выдаёт:
         – Извини, Билл, но Боливар двоих не вынесет. Сегодня там слишком много груза, и мне не нужен лишний балласт…
         Билл, в отличие от своего друга, не такой большой любитель творчества О, Генри, чтобы тут же понять о каком Боливаре речь, и потому не сразу находится с ответом.
         Но в этот раз «Боливар» не выносит и одного! Майкл штатно поднимается в воздух, но когда минут через двадцать, Билл Нортон включает рацию, сообразив, наконец, что нужно ответить другу, то не находит его в эфире. Баффет просто куда-то исчезает! У людей, только что проводивших вертолёт в небо, возникает впечатление, будто именно в небе-то он и растворяется. Но, разумеется, небо тут не при чём…         Эти красивые слова, произнесённые кем-то на обряде поминовения, лишь для этого обряда и хороши, а на самом-то деле всем понятно, что свалился вертолёт где-то в диких джунглях, да и всё. Мало ли таких случаев?
         Специально прибывшая команда службы спасения 911 ищет Майкла целый месяц, но разгляди-ка маленькую стрекозу вертолёта под мощным ковром поглощающей зелени... Жаль, конечно, молодого, весёлого и даже ещё неженатого пилота, да уж, видно, так ему суждено…
         И вот в июне 2012 года Майкл Баффет возвращается в этот мир живым и даже чуть помолодевшим, хотя по возрасту ему и так лишь тридцать четыре года. Он предстаёт перед первыми ошарашенными встречными лишь в одной набедренной повязке аборигена какого-то дикого племени. Кроме того, при нём лёгкая лодка, на которой он сплавился откуда-то с верховьев Большой реки и посуда, в которой хранилась пища, позволившая ему прожить более двух недель сплава. Археологи, всё ещё продолжающие раскопки «вечной цивилизации» и Билл Нортон в том числе, оказываются в смятении. Ведь все трофеи Майкла Баффета как раз из коллекции «вечной цивилизации». Это выглядит даже насмешкой над многолетней работой экспедиции, стоимостью в сотни тысяч долларов. Зачем скрупулёзной кисточкой очищать от пыли и грязи древние черепки и склеивать их потом в чашку,когда вот она – такая же чашка только в самом «свежем» виде, но со всеми характеристиками древней технологии? Да ведь тут по сути-то надо уже не в песке ковыряться, а в голове бывшего пилота экспедиции…
         Но Майкл молчит. Все мольбы и уговоры пролетают мимо его ушей. И что с ним делать? Не пытать же, в самом деле?! Хотя некоторым отчаянным журналистам хочется уже просто взять за шкирку этого нечаянного путешественника и вытрясти из его памяти всё, что он таит.
         И знаете что? Эта история до сих пор не известна никому, кроме самого Майкла и …меня. Да, да, именно так. Дело в том, что у меня, как у давнего пользователя Интернета, лишь в одном сообществе «Мой мир» более 200 тысяч друзей, которых я условно считаю читателями, утешаясь мыслью, что, возможно, несколько процентов от этого числа, и впрямь, читатели. Но знали бы вы, что сыплется мне в почту от такого количества зарегистрированных друзей! Меня, например, постоянно забавляют предложения отослать пять долларов в обмен на громадное наследство моих «дядюшек» в Канаде, Австралии, а то и в Мозамбике… Разумеется, всё эти нелепые послания тут же улетает в корзину. Так вот туда же едва не спланировало и письмо Майкла Баффета, написанное таким же ломаным языком, как и письма о наследстве. «Хороший ден! Ти ест рашен писател, а я ест…». Впрочем, мне легче изложить это собственными словами. Сначала мой американский незнакомец объясняет, откуда он знает русский язык (ну, для повествования это не важно), а потом обещает поведать свою потрясающую историю, при условии, что перелагая её для публикации, я так запутаю читателей, что они никогда не вычислят место реальных событий. Что ж, время от времени я получаю и подобные предложения, от людей, не обладающих литературными способностями. И, разумеется, отказываюсь. А вот от истории Майкла Баффета отказаться не смог.
         Впрочем, судите сами. Вот вам наконец-то (сколько уж тянуть кота за хвост) истинная и правдивая история Майкла Баффета.
         …Полёт за грузом для Майкла – дело привычное. Подняв вертолёт на заданную высоту, он сверяет курс с картой, а потом, напевая что-то романтичное из репертуара Синатры, летит, поглядывая на тёмно-зелёную пену джунглей. День стоит солнечный, живой океан внизу струится испарениями. Под стеклянным колпаком салона жарко, и Майкл невольно вспоминает бассейн с хрустальной водой дома, в его родном Колорадо. Эх, когда ещё удастся ему навестить отца и маму… И тут-то, излишне размечтавшийся пилот с опозданием замечает позади себя стремительно несущееся торнадо! В гигантском, но гибком, мотающемся из стороны в сторону жгуте, мелькают мусор, зелень сорванной листвы и даже целые деревья, поднятые на невероятную высоту. Пилот резко меняет курс. Винт машины врубается на полные обороты, но для мощи торнадо он не более чем комнатный вентилятор. Хлёсткий жгут потока, будто обнаружив вертолёт,теперь уже, направленно и хищно, гонится за ним! И настигает вдруг одним резким броском! Майклу кажется, что его машина, настигнутая вихрем, становится тряпкой в зубах бешеной собаки. Сказать, что его трясёт, значит, не сказать ничего – Майкла безжалостно колотит в салоне, как муху в спичечном коробке… А через какие-то минуты, когда пилот уже не осознаёт происходящего, мир и вовсе гаснет для него…
         Но, пожалуй, в ту же секунду вспыхивает вновь только уже на каком-то далёком кадре мгновенно продёрнутой реальности. Возвращение происходит от острой боли в ноге, которую чем-то пеленают. Пеленающий, заметив его болезненную реакцию, несколько раз резко надавливает в разных точках ноги, и боль исчезает. Она именно исчезает, а не тает, как это происходит обычно. Нога с её болью отключается сразу и полностью. И Майкл на какое-то мгновение оказывается в нирване: влажность и прохлада дикого леса, тысячи птичьих голосов, звуковыми струнами простреливающие к нему даже с очень дальних расстояний, а, может быть, и со всего мироздания.
         Открыв глаза, Майкл находит себя в окружении аборигенов с чёткими, точёными чертами лица, с кожей светлого шоколада. Каждый из мужчин и женщин, склонившихся над ним, примерно двухметрового роста. Вся их одежда – набедренные повязки, и, бог ты мой, как они сложены... Природа будто эталонно отлила их тела из самого качественного человеческого материала, придав самые совершенные формы из всех возможных. Майкл заворожено любуется аборигенами, не смотря на всю странность новой реальности. На людях нет и каких-либо причудливых украшений, на их лицах нет раскраски, на телах нет татуировок. И, кроме того: никаких проколотых носов и губ, спиленных зубов, вытянутых мочек ушей. Скорее, тут даже нечто обратное: чистота и естественность тела – это их намеренная цель. Майкл невольно отмечает и то, что по его понятиям, служит верным свидетельством породы – это полное (как может он пока судить) отсутствие родинок. Но если с родинками всё понятно, то как истолковать такую, уже и вовсе необычную деталь: глаза аборигенов одинаково зелёного, почти изумрудного цвета... Разве бывают у смуглых людей такие глаза? Это уже просто из какой-то ирреальности.
         Но, пожалуй, самое главное в них – это лица с невероятно подвижной мимикой. Впечатление такое, будто по их лицам постоянно бродят волны самых различных состояний. Сначала на всех склонившихся над Майклом лицах озабоченность и сострадание. Но вот, то один из аборигенов, то другой смотрит на спокойное, уверенное лицо знахаря, занимающегося ногой, и по лицам разливается покой и добродушие. Кое-кто даже уже совсем успокоено распрямляется и отходит в сторонку. И за всё без всяких звуков и слов. Невероятно, но общаться, оказывается, можно и «языком» лиц.
         Нога, туго обмотанная длинными листьями, кажется, сломана. В голове же ясность и полное осознание происходящего. Только вот что будет дальше? А если эти породистые и совершенные красавицы и красавцы – людоеды? Уж не для того ли они его лечат, чтобы потом зажаренным он оказался вкуснее? Хотя, конечно, вряд ли к будущей пище относятся с таким дружелюбием и заботой…
         …Выздоровление Майкла продолжается две недели. Крайняя почтительность аборигенов, наталкивает пилота на мысль, что, кажется, он для них вроде какого-то ангела упавшего с неба. Выражение восторга на их лицах постоянно. Они открыто рассматривают его светлую кожу, голубоватые глаза, русые волосы. Майкла заботливо кормят, пытаются угадать любое желание. Поначалу ему не хватает мяса, потому что вся пища в племени растительная, но очень скоро разнообразие орехов, мёда и каких-то ещё непривычных растительных вкусностей, заставляет забыть о прежних пристрастиях. Майкл уже не только более или менее точно читает их лица, но немного понимает и речь. Пытаясь осмыслить случившееся, он думает о вертолёте, в котором, возможно, уцелела рация и карта, прикидывает, как далеко в сторону от маршрута он был отброшен торнадо. Однако с этими вопросами лучше повременить. Сначала надо полностью восстановиться. И, кстати, почему бы, воспользовавшись случаем, не изучить получше жизнь этих удивительных людей? И тут-то Майкла буквально ошеломляет уже первое поверхностное наблюдение: в племени нет старых людей! Это тем более потрясающе, что особенностью цивилизации, раскопками которой занята их экспедиция, является отсутствие захоронений. Потому-то её и назвали «вечной цивилизацией». Понятно, что у пилота в экспедиции были совсем иные заботы, но теперь Майкл пытается вспомнить всё, что ранее слышал хотя бы краем уха. Любопытно было бы узнать настоящий возраст аборигенов. Ведь даже вождь Олун, почитаемый, как самый мудрый и опытный, настолько молод, что ему не дашь и тридцати пяти лет – ровесник, можно сказать. А ведь у вождя пятеро детей, причём младшей, самой красивой дочери Лауме где-то лет восемнадцать. Лаума… Ах, Лаума, Лаума... А вот она-то, кстати, ещё одна причина, чтобы не спешить с вопросами о рации и карте. В эту девушку, поистине богиню джунглей, Майкл влюбляется со всей своей страстью.
         Поправившись, и начав свободно ходить, пилот тщательно исследует окрестности селения, пытаясь отыскать хоть что-то похожее на захоронение. Но ничего не находит! Более того, Майклу кажется, что в общих чертах место, где расположено селение, напоминает рабочую площадь раскопок экспедиции. Ну да, вон там, в стороне могли бы стоять палатки археологов, справа столовая, накинутая противомоскитной сеткой, а чуть дальше площадка для вертолёта… Или это уже просто какой-то сдвиг в его голове?
         Удивительным Майклу кажется и то, что в селении нет ссор. Вообще! Люди даже не говорят друг другу ничего резкого. Хм-м… Хорошо ли это? Ведь для полноты жизни человек должен использовать весь диапазон своих эмоций. Однако уже через несколько дней, Майкл приходит к выводу, что и с эмоциональным диапазоном у них всё в порядке. Просто их диапазон смещён вверх, так что его негативной подошвой является молчаливое огорчение, а вот под какой потолок уходит позитивное мироощущение Майклу понять не дано, как не дано обычному человеку слышать ультразвук.
         Последнее обстоятельство заставляет Майкл задуматься: уж, не в этом ли причина их неувядающей молодости? Хотя и невероятное физическое совершенство людей племени тоже не сбросишь со счетов. Однажды Майкл и Лаума проходят мимо жилища знахаря Ёрра, ещё совсем недавно быстро вылечившего сломанную ногу Майкла. Сегодня перед знахарем стоит один из рослых, подтянутых мужчин. Ёрр зажигает лучину, вставленную в отверстие сухого старого ствола с уклоном вниз. Потом берёт мужчину одной рукой за запястье и, засекая время по горящей лучине, роняет в чашку из другой руки одно за другим белые семечки какого-то плода. Не трудно догадаться, что знахарь замеряет пульс.
         Пока идёт счёт, Майкл снова ловит себя на невольном любовании красивыми молодыми людьми: Ёрр не имеет каких-либо внешних знаков отличающих его, как знахаря (ни каких тебе бус, шкур, тотемов). Нет, гармония – это вовсе не какой-то общий единый эталон, как думалось раньше. Здесь гармонично сложены все, но одинаковых среди них не найти. Выходит, что гармония имеет тысячи ликов.
         Подсчёт пульса закончен, и мужчина тут же стремглав бежит по тропинке в сторону джунглей. Лаума знаком предлагает Майклу идти дальше.
         – Что они делают? – спрашивает Майкл. – Подождём, пока он вернётся…
         – Тогда приходи сюда завтра в это же время.
         – Завтра?! Что же, всё это время он будет бежать?
         – Да.
         – И даже ночью? А если он на что-нибудь наткнётся?
         – Он знает, как не наткнуться, – отвечает Лаума, смеясь над его наивными, как ей кажется, опасениями.
         На следующий день, Майкл снова оказывается у жилища знахаря. Ёрр, сидя у входа, уже поджидает «клиента», здоровьем которого, как оказывается, недоволен. Ну, вот сейчас-то всё и выяснится.
         Ёрр поднимается на ноги, настраивает новую лучину и почти тут же из джунглей стремительно выбегает его пациент. Подбежав, он тут же протягивает руку знахарю. Сегодня для замера пульса используются чёрные семечки. Майкл смотрит на прибежавшего… И этот человек без еды и питья бежал целых 24 часа?! Лёгкая испарина на лице и теле, но дыхание, кажется, сбилось лишь чуть-чуть. А вот Ёрр огорчён. Высыпав на утоптанную поверхность земли белые и чёрные семечки, он сортирует их попарно друг против друга. Разумеется, сегодняшних, чёрных семечек больше. Но, похоже, что какое-то их количество допустимо. А вот чем больше семечек выкладывает знахарь после прочерченной «критической» линии, тем больше хмурится и мрачнеет. Потом, бормоча что-то недовольное, уходит в жилище и возвращается с порошками, завёрнутыми в свежие листья… «Всё, попал парень, – смеётся про себя Майкл, – придётся лечиться. Вот только от чего?»
         Время идёт. Уже вполне освоив язык, Майкл вечерами у костра рассказывает людям племени о большом мире, о городах, странах, о машинах, о технике. Слушая его, они и плачут от восторга, и закрывают голову руками от страха и ужаса. Майкла продолжает поражать какая-то крайняя их непосредственность. Кажется, что их речь, внутреннее состояние и выражение лиц – это нечто единое, прямо сцепленное одно с другим. Когда они собираются что-либо сказать, Майкл уже успевает прочесть это по лицу. Очевидно, потому-то они и не многословны. Очень часто их «беседы», если это можно так назвать, состоят в наблюдении за лицами друг друга. К Майклу же они всё чаще обращаются с именем, или, если точнее, прозвищем «Крепалуки». Собственных познаний Майкла не хватает, чтобы расшифровать значение этого слова, и тогда ему с готовностью поясняют, что прозвище дословно означает: «С кожей носорога на лице». То есть он для них человек, с кожей носорога на лице. Разумеется, Майкла это прозвище смущает, однако аборигенам в этом видится даже некое достоинство пришельца. Ведь им-то, обладающим естественной непосредственностью, неизменность лица не доступна. Однажды Майкл с удивлением застаёт мальчишек за игрой «в крепалуки», то есть, в него. Победителем в этой игре считается тот, кто дольше других сохранит неподвижное невозмутимое лицо, слыша какую-нибудь историю. Игра эта становится разрешённой лишь для мальчиков, да и то взрослые поглядывают на них с некоторым сомнением. Между уважаемыми людьми племени даже возникает разногласие: одни считают эту игру полезной, другие вредной.
         Майклу, рассказывающему о своём мире, всегда любопытно наблюдать за лицами слушателей. Ох, чего только они не выражают! Но всякий раз, их взгляды устремлены вверх, туда, где по их представлениям, и находится всё, о чём он рассказывает и откуда почему-то свалился их гость. Рассказчик же не спешит их в этом поправлять – и в его голове есть сдвиг, укрепляющийся всё больше и больше. Майклу кажется, что он свалился не в пространстве, а во времени… Эх, если бы знать какой сейчас год на самом деле…
         При всей простоте, неизменном добродушии и непосредственности аборигенов, Майклу не удаётся постичь их главную загадку – загадку молодости. Странно то, что у них рождаются дети, но почему-то никто не умирает… Тут даже нельзя сказать, что у них не умирают старики, ведь стариков-то у них попросту нет. Но куда, спрашивается, исчезают «лишние» люди? Ведь если сделать фантастическое допущение, что эти люди бессмертны, то их племя уже давно заселило бы все джунгли…
         Ответов на это не находится, но вовсе не потому, что от Майкла тут что-то скрывают. Этих ответов нет и в головах аборигенов. Они и сами не знают, почему так устроено. Им достаточно и того, что они живут, как это получается.
         Как это ни удивительно, но всё похоже на то, в нашем большом, внешне ярком но, по сути-то, мрачноватом «общем» мире, в котором всё движется в сторону смерти, есть одна (вот эта) светлая дорожка или полоска, свободная от общей роковой закономерности. Откуда эта дорожка и для кого? Трудно сказать… Может быть, её оставил для себя сам Создатель, для того чтобы спокойно прогуливаться по времени туда и обратно и, подобно опытному огороднику, наблюдать за сделанными грядками. Ну, а то, что какие-то люди догадались жить на этой полоске, так ничего, пусть живут. Они не мешают. Создатель проходит бестелесно, как шелест листьев на деревьях, и сам никому не мешая. Вот и прижились люди на тропинке Создателя, которая стала столь естественной для них, что о ней не стоит и думать. Что ж, понять их бездумность не трудно – у «главного» мира куда больше причин, страстей и страхов, чтобы биться над вопросами жизни и смерти…
         Впрочем, Создатель Создателем, а вот какому именно божеству, каким конкретным высшим силам поклоняется племя? Никаких признаков обожествления той или иной категории Майклу обнаружить не удаётся. Пожалуй, тут возможны лишь два предположения: либо этой категории нет вовсе (что просто нонсенс для почти что первобытной цивилизации), либо эта божественная категория так органично растворена в жизни и обиходе племени, что постороннему глазу не заметна.
         Самое же грустное для Майкла – это отчуждённость Лаумы. Они вместе гуляют по берегу, собирают съедобные растения, готовят пищу, хорошо понимая друг друга. Но их отношения, будто на одном месте! Проходит уже почти три года, а Лаума не позволяет и пальцем коснуться себя. Она, конечно же, видит, любовное плавление Майкла, но своим чувством ответить не может. На лице Лаумы постоянно лишь одно разочарованное: «Чужак…» Чего только не делает Майкл, пытаясь овладеть её вниманием. Поёт ей лучшие песни из тех, что поются в его мире, но она лишь смеётся над ними. Танцует, как танцуют в его мире, и Лаума валится на траву от хохота. Увы, песни и танцы её племени совсем иные…
         Уже не зная, что предпринять, Майкл плетёт для неё из травы и бамбука различные корзиночки, шлёпанцы и коврики. И уже не знает, что придумать ещё.
         Племя живёт на берегу небольшой реки, очевидно притоке Большой реки. Река кипит рыбой, но рыбу они не ловят. Однажды, когда Майкл и Лаума сидят на берегу, наблюдая за прыжками больших краснопёрых рыбин, Майкл, вспомнив свой дом и родителей, впервые за всё время спрашивает себя о том, зачем он здесь? Зачем ему эта богиня джунглей, которую даже при самом счастливом ходе событий, не возьмёшь в большой мир? Хотя какой уж тут «счастливый ход событий…» Лаума, похоже, так и останется недоступной... И это отчаяние, смешанное с воспоминанием о маме, заставляет Майкла вспомнить и запеть её песню. И тут-то он впервые замечает, как серьёзно слушает его девушка. Её изумрудные глаза смотрят, словно наконец-то, узнавая его. «Ты сегодня новый», – говорит она лицом, будто уходя в его голос. Майкл, боясь спугнуть момент, закрывает глаза, чтобы ещё глубже быть в чувстве. И это ему удаётся. Из закрытых глаз выкатываются слезинки. И тут происходит нечто потрясающее. Майкл чувствует, как к его лицу приближается лицо Лаумы. Оно уже совсем близко, уже слышно её свежее, молочное дыхание. И Майклу кажется, что сама его жизнь становится объёмней, на несколько порядков гуще и насыщенней. Постоянный гомон птиц со всем их свистом и щёлканьем превращается в длинный гром. Запахи трав и цветов становятся тягучим бальзамом, вливающимся в ноздри и грудь. Что же будет сейчас? Что?! Майклу хочется немногого – ему хватит и одного её прикосновения пальцем. Но Лаума делает то, чего нельзя было вообразить. Она вдруг подхватывает языком одну из его слезинок. А это уже не просто прикосновение. Это её откровенное, интимное действие, кажется, сразу на всю ширину распахивает двери их чувств. На мгновение Майкл даже пугается происходящему с ним. Теперь торнадо уже внутри его, и оно, кажется, способно разорвать само сердце. Так вот какова энергетика женщин этого мира! Или, пожалуй, лишь какая-то малая крупинка её. Какова же эта сила вся? Неужели вся эта сила будет доступна ему?!
         Майкл уже не поёт. Не может. Он лишь остолбенело смотрит на Лауму. А в мире теперь покой и тишина. Мир стоит. В нём нет запахов, нет звуков. Лаума медленно возвращается в прежнее положение. На её прекрасном лице умиротворение тихой божественной улыбки. «Как хорошо…», – говорит черты её лица. Потом девушка ловко, грациозно поднимается и уходит в селение. Майкл не способен и встать.
         …В эту ночь у Майкла Баффета нет сна. Лицо горит, душа трещит от переизбытка чувств. Майкл мечется по жилищу, но всюду только стены и стены. Вот она надежда! Её сердце дрогнуло, пошло навстречу! Надо лишь как-то закрепить это стремление, не упустить удачу! Спасибо, мама, твоя песня помогла. Но что тут можно сделать ещё? Как в таких случаях поступал отец? И тут-то Майкл даже садится от неожиданной и простой идеи – цветы! Конечно цветы! Странно, что делая Лауме маленькие подарочки, он не додумался до главного подарка всех женщин – букета цветов!Впрочем, это и понятно. Цветы здесь всюду. Они так органичны здесь, что уже просто не замечаются…
         Ох, какой же он недотёпа! Да ведь об этом свойстве цветов знает каждый мужчина цивилизованного мира. Ну, а чем принципиально отличаются женщины большого мира от женщин этого племени?!         Внимание дорого всюду и всем! И это не важно, что цветы здесь всюду, но и внимание – всюду внимание!
         Майкл с нетерпением дожидается рассвета, а потом уходит на окраину селения, чтобы составить там самый роскошный букет – букет всем букетам мира! Это, казалось бы, простое дело занимает у него уйму времени. Майкл пробует и одно сочетание цветов и другое. Для него это очень решительный шаг и осечки быть не должно. Вот он момент, когда надо собрать всё своё терпение и самообладание.
         И потом, когда он, торжественно держа букет перед собой, идёт по селению, то видит, как потрясающе действует он на каждого встреченного человека. Даже видя его издали, люди опускаются на землю, роняя из рук чашки или палки для копания кореньев. Эх, наивный, дикий народ, не способный ценить красоту вокруг себя! Вот вам мой урок!
         Приближаясь к дому вождя, Майкл прячет букет за спину. Подарок должен быть сюрпризом.
         И Лаума выходит навстречу ему. О, небеса, сегодня у неё и в самом деле приветливое лицо, и вместо прежней отчуждённости на нём радостное: «Это ты!» За минувшую ночь что-то произошло и с ней. Как долго ждал он этих изменений в любимой девушке! И вот наконец-то!
         Уже совсем приблизившись к ней, Майкл очень красивым, как ему кажется, жестом достаёт из-за спины и протягивает ей свой самый чудесный и изысканный из всех букетов…
         Лаума, застыв, смотрит на цветы, лицо её бледнеет. «Враг, варвар!» – вдруг почти кричит её исказившееся лицо. «Нет! Нет! Я люблю тебя!» – ничего не понимая, отвечает ей Майкл своим лицом. Но она вдруг совсем некрасиво, мешком валится в пыль у порога. Что это?! Обморок!? Разве им знакомы и обмороки? Такого нельзя было ожидать. Руки Майкла разжимаются, цветы рассыпаются по земле. Он бросается к Лауме, неловко пытается приподнять её голову, чувствуя от прикосновения к ней даже странное покалывание или жжение в ладонях. И вдруг какой-то невероятной силой он, будто жалкий котёнок, оказывается откинутым метра на два от жилища. А над Лаумой склоняется её отец.
         Майкл потрясён. Что происходит?! Олун почитал его все три года, внимательно слушая все его истории и даже поощряя дружбу с дочерью. Как же так? Отчего вдруг такая жёсткость и презрение?
         Лаума, наконец, приходит в себя. Женщины, оказавшиеся рядом, уводят её в жилище. Олун поворачивается в сторону чужака. Его взгляд тяжёл и угрожающ. «Иди к себе и жди!» – сообщает он без слов.
         Майкл побито плетётся домой, замечая по пути, что прежней приветливости людей к нему, как ни бывало. Теперь они отворачиваются от него, а кое-кто даже плачет. Майкл в полной растерянности. Что случилось? В чём его вина? Чего ждать дальше?
         Ожидание продолжаются двое суток. Только пищу ему уже не приносят. За водой к реке он ходит сам. Селение же, будто в трауре. Детям, судя по всему, запрещено играть. То из одной хижины, то из другой слышится плач. В протяжении трёх лет Майкл не видел ничего подобного. От чего они страдают? Что оплакивают? И от всех этих странностей селение кажется почти что сумасшедшим. Кроме того, по каким-то отдельным деталям – по сворачиваемым коврикам, по упаковываемой посуде – Майкл замечает, что племя готовится покинуть это место.
         На третий день, уже утомлённый ожиданием, Майкл засыпает днём и просыпается после полудня от голосов людей около жилища, вплетаемых в неумолчный гомон птиц и стрёкот насекомых. Майкл испуганно вскакивает, выходит наружу. Яркое солнце бьёт в глаза. Перед жилищем ряд высоких мужчин, можно было бы сказать, воинов, если бы только у них были воины. Сегодня их высокий рост и длинные эластичные мышцы под тёмной атласной кожейзаставляют Майкла похолодеть. Впереди всех стоит вождь. И лицо вождя, и лица всех других мужчин угрюмы и заплаканы. В руках одного человека Майкл видит длинный бамбуковый шест, в руках другого нечто похожее на гамак. В руках третьего – верёвка. Ничего хорошего эти предметы явно не предвещают. Но что делать? Бежать? Это просто смешно…
Сначала вождь смотрит вверх. «Мы думали, что ты ангел, что ты прислан свыше», – говорит его лицо. Потом взгляд Олуна, упирается в землю: «Но ты враг, ты презренный варвар…»
         – Ты глубоко оскорбил наш род – Род Цветов, – добавляет вождь словами. – Ты убил часть общей души наших предков... Закрой глаза…
         Стоя с закрытыми глазами, Майкл невольно вспоминает другой, совсем недавний момент, когда он пел песню мамы. Как потрясло его неожиданное прикосновение Лаумы. Где она? Знает ли, что сейчас сделают с ним? Не спасёт ли его? Впрочем, для неё он тоже враг…
         На глаза ложится колючая повязка. Потом ему связывают руки. Но связывают слабо, будто нехотя. Никакого умения в этом у людей, не знающих ненависти, зависти, жестокости, нет. Руки этих сильных мужчин умеют строить жилища, копать съедобные коренья, собирать пищу в джунглях, ласкать своих прекрасных женщин, гладить головки детей.Но не умеют сжимать копьё, стрелять из лука и связывать руки пленников. Сейчас они просто вынуждены это делать. Их заставляет необходимость.
Наконец-то неловко связанного Майкла укладывают на земле на раскинутый гамак, и тут же, взброшенный вверх, он уже качается в этой сетке, на гибком шесте, лежащем на плечах людей.
         – Вперёд! – слышится голос вождя.
         И Майкл чувствует, что люди, двое из которых несут его, срываются с места. Бегут они стремительно, их бег ритмичен шаг в шаг. Время от времени свисающие листья щелчками бьют их по плечам и лицам. Похоже, они несут его на разных плечах. Если у переднего бегуна шест лежит на левом плече, то у заднего на правом. Наверное, это для того, чтобы даже на узкой тропинке задний бегун видел куда наступать. Поклажа их, разумеется, не легка, и через какие-то примерно равные промежутки времени, прямо в движении шест оказывается на плечах других людей.
         Останавливаются они лишь где-то часов через шесть быстрого, сумасшедшего бега. Майклу развязывают глаза и руки, позволяют оправиться, дают воду и пищу, которые несут с собой другие люди. Через шесть часов стремительного бега лица аборигенов так же свежи, как и вначале. Пожалуй, он, качающийся в гамаке, устал больше их. Но куда его несут? Для чего? Для того чтобы убить где-то подальше от селения? Но зачем обречённому завязывать глаза? Скорее всего, его отпустят, но так чтобы он не запомнил обратной дороги. За годы жизни в племени Майкл не видел в селении какого-либо оружия, даже простой палки, предназначенной для того, чтобы кого-нибудь ударить. Зверей они не убивали.         Почему-то не нападали на них и звери. Дети же часто, как со щенятами, играли с детёнышами крупных хищников. В племени вообще не было охотников и воинов. И окажись где-то по соседству с ними любое воинственное племя, то Род Цветов стал бы их жертвой. Именно поэтому безопасность этих людей в недоступности, оторванности от всех и быстрых ногах.
         Майкл смотрит на тех, с кем ещё вчера дружелюбно общался, кого знает по именам. Сегодня все они, как будто, уже не знают его. Теперь он для них чужак, поклажа, предмет. На него не смотрят, к нему не обращаются. Однако один из мужчин внимательно осматривает его руки, где были верёвки, и, обернувшись к товарищам, показывает красные полосы на запястьях Майкла. На всех лицах сочувствие. Мужчины без слов соглашаются вязать его ещё слабее. Тот же мужчина просит Майкла встать, осматривает его спину и, обнаружив там небольшую потёртость от верёвки гамака, смазывает это место чем-то жирным и ароматным. И это внимание настолько естественно и просто, что Майкл едва сдерживается, чтобы не расплакаться от растроганности и такой щемящей признательности, что, кажется, пожелай они сейчас убить его, то он и смерть от их рук принял бы без всякого страха.
         Весь этот странный путь занимает пять суток. На шестые сутки – остановка, нарушающая уже привычный ритм движения. Майкл ощущает свежесть близкой воды. Ему снова развязывают глаза, руки же ему не завязывают уже двое суток, убедившись, что он не снимает повязку. Майкл протирает глаза и в самом деле обнаруживает себя на берегу большой, полноводной реки. Кажется, это и есть Большая Река. На берегу, у самой воды лодка из коры, рядом с которой лежит другой бамбуковый шест. Людей здесь ещё больше. Оказывается, это другая группа, которая впереди их принесла лодку.
         Никакого прощания нет. В лодку тут же загружается пища. Майкл, уже понимая всё, влезает в лодку сам. Кто-то вкладывает ему в руки то, что он уже никак не ожидал увидеть – карту из его вертолёта. Лёгкий толчок в корму, и вот уже лодка качается на речных волнах. Удобнее устроившись на сиденье, Майкл оборачивается, чтобы бросить прощальный взгляд на этих идеальных человеческих созданий, но зелёный берег оказывается пустым, и Майкл даже не может различить, откуда именно он отплыл. Никто не провожает его взглядом, никто не смотрит вслед. Никому он тут не нужен, от чего на душе сквозное белое пятно. Люди, для которых быстрый бег такой же простой и естественный способ передвижения, как для людей большого мира ходьба, уже налегке мчатся к своим домам…
         Целую неделю Майкл сплавляется по реке, не встречая никаких признаков цивилизации. Лишь вода, небо, жаркое солнце, берега в диких зарослях, животные на водопоях. В начале следующей недели он видит на берегу людей в набедренных повязках, с копьями и луками в руках. Завидев лодку Майкла, они что-то кричат, но Майкл берётся за весло, чтобы поскорее скрыться из их вида. Где, в каком времени он находится сейчас? Что он увидит в низовье? А вдруг ничего кроме океана, в который впадает река? То ли сейчас время, в котором жил он? Карта оказывается бесполезной, потому что вокруг нет ничего, к чему можно было бы привязаться. Никогда в своей жизни Майкл не испытывал такого одиночества, как сейчас.
         В середине второй недели Майкл Баффет видит что-то светлое, плывущее чуть в стороне. Он берётся за весло и, подойдя ближе, обнаруживает пластмассовую бутылку, завинченную крышкой. Всё! Он, уже без всякого сомнения, в своём времени. Майкл ласково смотрит на потускневшую бутылку без всяких наклеек – вот она его цивилизация. На дне бутылки остатки какой-то жёлтой жидкости. Майкл откручивает крышку, подносит к носу. Мерзкий запах какого-то прокисшего пойла… Три года он прожил в атмосфере удивительных человеческих отношений, три года его глаза видели людей изумительной внешности и такой же изумительной внутренней чистоты. Каким теперь покажется ему мир, в котором он родился?
         …На этом удивительная, почти неправдоподобная история Майкла Баффета заканчивается… Надеюсь, изложена она довольно связно, но знали бы вы сколько уточнений рассказчика потребовалось мне, чтобы придать ей читабельную форму. И всё же остался ещё один вопрос, ставший главным и для меня.

       – Майкл, – спросил я, уже в завершении переписки, – но удалось ли тебе всё-таки понять секрет их молодости?
         – Я думал, что ты догадался об этом и сам, – ответил Майкл. – Находясь среди них, я был склонен считать, что этот секрет в их невероятном физическом совершенстве. Но после изгнания из этого Рая, понял, что причина тут в их внутренней сути. Задумайся: каким совершенным надо быть, чтобы не рвать и не дарить цветов…
         – Но ведь эта такая мелочь, – усомнился я, – так ли это важно?
         – Увы, это не мелочь…Даря цветы, мы почему-то называем их живыми, не понимая, что в момент дарения они уже мёртвые… Дарить мёртвое способен лишь тот, кто полностью рассогласован с природой, с сутью её. И это лишь одна ступенька их духовного возвышения. А кто знает сколько есть ещё таких же ступенек, которых не видим мы, крепалуки – люди с кожей носорога на лице, но которые видят и которыми возвышаются совершенные люди…
         – Так выходит, что дорожка Создателя проходит не только там? – уже и вовсе робко предположил я. 
         – В том-то и дело, – ответил Майкл, – что она, судя по всему, проходит всюду…

         Послесловие. Спасибо Майклу Баффету, поведавшему эту историю. Впрочем, возможно, он вовсе и не Майкл Баффет, а лишь назвался так, путая меня. А, может быть, этой истории не было и вовсе, и человек, назвавшийся Майклом Баффетом, просто выдумал её. А может быть и такое, что всю эту историю вместе с этим странным героем Майклом Баффетом придумал я… Ведь моим главным условием было – запутать вас… И в то же время что-то прояснить…


Источник